Актуально

Идеальный живот от хирурга

Наступает лето — пора тепла и легкой одежды. Естественно, именно в такое время желание иметь идеальную фигуру становится особенно острым.


2019-05-27 Автор: Pugnin Комментариев: 0 Источник: UZRF
Публикация

«Оригинальный с головы до пят»

История болезни П. Я. Чаадаева

Он вышней волею небес
Рожден в оковах службы царской;
Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,
А здесь он — офицер гусарской.

А. С. Пушкин

 

Откуда ж кручина
И сердца вдовство?
Хандра без причины
И ни от чего.

Хандра ниоткуда
На то и хандра,
Когда не от худа
И не от добра.

П. Верлен (пер. Б. Пастернака)

 

Чадаев, помнишь ли былое?

А. С. Пушкин

 

Я помню, как учитель литературы говорил нам, что прообразами Чацкого в комедии «Горе от ума» были П. Я. Чаадаев и В. К. Кюхельбекер. Ну, Кюхельбекер, понятно, производил впечатление человека не от мира сего еще в лицее, а вот знаменитая и печальная история с Чаадаевым случилась гораздо позже выхода в свет комедии Грибоедова и уже после трагической смерти ее автора. Впрочем, кажется понятным, почему мы так упорно штудировали в школе «Горе от ума» и почему сюда притянули Петра Яковлевича Чаадаева: и Чацкий, и Чаадаев выступали в роли обличителей ненавистного царизма. Но вот вопрос: почему в течение 70 лет произведения Чаадаева в СССР в полном объеме не издавались? Что крамольного усматривали в них партийные идеологи?

 

1. «Младых повес счастливая семья…»

Петр Чаадаев родился в Москве 27 мая 1794 года. Род Чаадаевых происходил от служившего в Москве выходца из Литвы по прозвищу Чаадай. Дед Чаадаева князь Петр Васильевич Чаадаев жил в Москве. У него было девять детей: семь сыновей и две дочери. Его сын Яков Петрович Чаадаев (будущий отец братьев Чаадаевых) стал гвардейским офицером, участвовал в Шведской кампании 1788–1790 годов и за проявленную отвагу был награжден Георгиевским крестом. В чине подполковника армии и поручика лейб‑гвардии вышел в отставку и служил советником Нижегородской уголовной палаты. Яков Петрович Чаадаев был женат на княжне Наталье Щербатовой, дочери знаменитого князя Михаила Михайловича Щербатова. Князь М. М. Щербатов (1733–1790) — президент Камер-коллегии, тайный советник, сенатор, историк и публицист, экономист и политик, философ, моралист, естествоиспытатель и энциклопедист своего времени, имевший библиотеку в 15 тысяч томов. Он написал 15-томную «Историю России» (с охватом до 1610 года), которая позднее была использована выдающимся историком Н. М. Карамзиным в работе над трудом «История Государства Российского».

После выхода в отставку Яков Петрович перебрался с супругой на жительство в свое родовое имение Хрипуново Нижегородской губернии и стал посещать литературный кружок. Сначала он проявил себя как автор салонных стихов, а в 1794 году написал оригинальный памфлет, который произвел в Москве настоящий фурор. Памфлет этот появился на прилавках московских книжных магазинов осенью 1794 года в виде ничем не примечательной книжки с названием «Дон Педро Прокударанте, или Наказанный бездельник». Автором сочинения значился испанский драматург Кальдерон, а местом перевода книги был указан Нижний Новгород. Однако знатоки заявили, что комедии с таким заглавием или содержанием у испанского драматурга нет, а это произведение — составленный рукой российского автора памфлет, острие которого направлено против провинциального чиновника. И они оказались правы. Хотя действие комедии (где одно за другим выплывали наружу темные дела ведущего роскошную жизнь дона Педро) происходило в городе Барселоне, нижегородцы узнали в доне Педро второе по значению после губернатора лицо — директора Государственной экономии Нижегородской губернии Петра Ивановича Прокудина. Действительно, Прокудин вел в Нижнем Новгороде роскошную и расточительную жизнь. В обществе поговаривали, что роскошь эта есть результат наглого грабежа государственных крестьян, которыми Прокудин заведовал. Но что бы ни говорили в обществе, «экономическому директору» все было нипочем. Он узнавал о возникавших в салонах слухах в отношении себя, своевременно предпринимал необходимые упреждающие действия и спускал все на тормозах. Но того, что удар последует из какого-то литературного кружка, Прокудин ожидать не мог, поэтому и упредить этот удар не успел. После прочтения книги, конечно же, Прокудин узнал себя. Разъяренный, он помчался в столицу скупать книги. Найденные на прилавках экземпляры он сжигал, но было уже поздно. Службу ему пришлось оставить.

В период активной литературной деятельности Якова Петровича Чаадаева у него родились два сына: 24 октября 1792 года — Михаил, а через полтора года (27 мая 1794 года) — Петр. После смерти родителей (отец скончался 23 октября 1795 года, мать — 8 марта 1797 года) малолетние братья Чаадаевы были переданы на воспитание старшей сестре матери княжне Анне Михайловне Щербатовой, а опекунство было возложено на их дядю — князя Дмитрия Михайловича Щербатова, сына знаменитого историка и сенатора, пышного вельможу екатерининской школы.

Но не все было хорошо и прекрасно. Петр Васильевич Чаадаев был душевнобольным: он демонстрировал устойчивую бредовую систему, в которой шах персидский фигурировал в качестве… Бога! После бесплодных попыток врачей помочь ему пригласили священников и попытались провести сеанс экзорцизма, в котором приняла участие сама императрица Елизавета Петровна.

По не очень достоверным данным, отец философа Яков Петрович покончил с собой в возрасте 37 лет, брат Михаил всю жизнь страдал меланхолией, один из племянников по отцовской линии — каким-то психическим заболеванием. Опекунша княжна Анна Михайловна Щербатова была «разума чрезвычайно простого и довольно смешная, но… исполненная благости и самоотвержения». Вот такие, мягко говоря, странности… Может быть, «диагноз», поставленный Чаадаеву Николаем I, был не совсем уж беспочвенным?

Биограф пишет, что Чаадаев «рос балованным и своевольным ребенком, а замечательная красота, бойкость, острый ум и необыкновенные способности… сделали его в родственном кругу общим баловнем» (М. О. Гершензон, 1989).

В 1809 году братья Чаадаевы, показав прекрасные знания, поступили в университет. Это был блестящий период Московского университета. Многие отрасли знания, в том числе и философия, были поставлены там на уровень европейской науки. Именно в университете братья Чаадаевы подружились с А. С. Грибоедовым, Н. И. Тургеневым, И. Д. Якушкиным, Василием Перовским и приобрели страсть к самообразованию. Но главнее другое: на философском факультете университета преподавали известные профессора Баузе, Буле, Шлецер, Мерзляков и Каченовский.

Чаадаев едва ли не с детских лет начал собирать библиотеку, переписывался со знаменитым Д. Дидро, а в 16 лет был одним из блестящих молодых людей московского большого света и одним из лучших танцоров. Аристократизм, гордая самостоятельность, дисциплинированный и строгий, почти не русский ум, необыкновенная начитанность — все это характеристики Чаадаева с самой молодости!

По окончании университета, по дворянскому обычаю, молодых Чаадаевых ждала военная служба, и 12 мая 1812 г., в период войны с Наполеоном, они вступили подпрапорщиками лейб-гвардии в Семеновский полк. До взятия Парижа братья проходили службу неразлучно. В августе 1812 года оба участвовали в сражениях под Бородином. В сентябре 1813 года Петр Чаадаев перевелся в Ахтырский гусарский полк и с этим полком участвовал в сражениях при Тарутине, Малом Ярославце, Люцене, Бауцене, Пирне, под Кульмом и Лейпцигом. Затем он перешел в лейб-гвардии Гусарский полк, а в 1817 году был назначен адъютантом командира гвардейского корпуса генерал-лейтенанта и генерал-адъютанта И. В. Васильчикова, будущего графа, возглавлявшего кабинет министров и Государственный совет. За храбрость на полях сражений П. Я. Чаадаев был награжден орденом Св. Анны четвертой степени, а 18 марта 1814 года с русской армией вошел в Париж. Прозвище философа в это время — «красавец Чаадаев». Ему прочили место флигель-адъютанта Александра I.

В 1818–1820 гг. Чаадаев был очень близок к Пушкину и Карамзину, а среди его друзей большинство составляли будущие декабристы. Любопытно, что в 1816 году он был уже масоном пятой степени. В одной ложе с ним состояли Грибоедов, Пестель, М. Муравьев-Апостол и др., но в 1818 году Чаадаев из членов ложи вышел (впрочем, вышли и другие). Близость к декабристам вовсе не означала, по мнению биографа, что Чаадаев был активным их деятелем: он был человек кабинетный, с созерцательным умом, «всегда мудрец, а иногда мечтатель // И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель», как писал А. С. Пушкин.

Надо ли говорить, как всех удивила неожиданная отставка Чаадаева. Этим, кстати говоря, был очень недоволен Александр I. Два года Чаадаев прожил в Москве, а потом уехал за границу и вернулся оттуда другим человеком.

 

2. «Басманный философ»

П. Я. Чаадаев стал мистиком, и его мистицизм состоял в учении о непосредственном и полном слиянии души человека с Божеством. Сам Чаадаев признавался, что на него сильное влияние оказали немецкий мистический писатель, последователь хиализма, которого он называл Юнг-Штиллинг (Johann Heinrich Jung, Heinrich Stilling, 1740–1817), и выдающийся немецкий философ-идеалист Фридрих Вильгельм Йозеф фон Шеллинг (Friedrich Wilhelm Joseph von Schelling, 1775–1854). Не буду останавливаться на деталях. Речь не об этом. Был ли Чаадаев больным — вот в чем загадка.

Примечательно, что тогда люди как-то не особо стеснялись, говоря о своих болезнях. Так вот, едва ли не вся Москва знала (еще до отъезда философа за границу), что Чаадаева мучают сильные запоры и геморрой. Принято считать, что Чаадаев от природы страдал крайней нервной раздражительностью, а под влиянием досадной болезни, которую «ни самому посмотреть, ни другим показать», отставки и других, чисто духовных, причин в нем «развилась такая мнительность и такая неустойчивость настроений, которые делали его настоящим мучеником» (М. О. Гершензон, 1989). Сам Чаадаев говорил об этом так: «Мое нервическое расположение… всякую мысль превращает в ощущение, до такой степени, что вместо слов у меня каждый раз вырывается либо смех, либо слезы, либо жест…» Брат Чаадаева называл его состояние «гипохондрия» или «меланхолия». Сам Чаадаев также говорил о припадках «печали и отчаяния». Но вот что удивительно: человека в печали и отчаянии нередко смерть не пугает, а у Чаадаева был не только и не столько страх смерти, сколько страх загробного возмездия. «Мысль о загробной каре преследует его неотступно, он обезумел от ужаса…» и думал только о том, как спастись!

Перед заграничным путешествием П. Я. Чаадаев обращался к известному петербургскому врачу, лейб‑медику Карлу Яковлевичу Миллеру, правильнее — Мюллеру (Carl-Wilhelm-David Müller, 1779–1828), который ему сказал, что в нем все нервическое, даже слабость желудка, и рекомендовал лечиться морскими купаниями. Но пребывание на английском курорте Брайтон облегчения ему не принесло, и только какой-то английский доктор из Уортингтона его «воскресил». Чаадаев побывал в Лондоне, на о. Уайт, потом перебрался в Париж, потом побывал в Берне, Женеве, Милане, Риме, Флоренции, Мюнхене, Карлсбаде, где лечился три месяца, затем переехал для «долечивания» в Дрезден, где застрял на полгода. Известно, что П. Я. Чаадаев был пациентом немецкого врача и фармацевта, учившегося в Галле, Лейпциге и Вене, Фридриха Штруве (Friedrich Adolph August Struve, 1781– 1840), который первым организовал питьевой бювет и занимался изготовлением искусственных минеральных вод (современная немецкая фармакопея запретила их выпуск в 1969 году). Обращает на себя внимание очевидный факт: Чаадаев все время лечится, и все без успеха. В отчаянии он обратился к знаменитому френологу, ученику знаменитого М. Штолля, Францу Йозефу Галлю (Franz Josef Gall, 1758–1828), которого за его лжеучение о возможности диагностики по форме черепа изгнали из Вены, не признал Наполеон, но который тем не менее имел широкую практику в Париже. Мистику Чаадаеву необычный подход Галля понравился, и он разом исцелился от своей ипохондрии, но ненадолго. Он стремится к уединению даже в Париже, а в благодатную Италию едет как из‑под палки.

В Россию Чаадаев вернулся «больнее и горше прежнего». Грязевые и минеральные ванны в Карлсбаде, кажется, помогли ему лучше всего, но там еще у него был интересный напарник — Николай Иванович Тургенев. А в Дрездене, несмотря на все старания Штруве, у него «открылся ревматизм в голове, голова кружится день и ночь, желудок не варит,… бьет лихорадка». Чаадаев уже и не чаял выздороветь, но потом ему полегчало, и он отправился домой. Однако в Варшаве ему опять стало хуже. В Бресте у него изъяли запрещенные книги, возмутительные стихи и переписку с обвиняемыми по делу 25 декабря: Н. Тургеневым, М. Муравьевым-Апостолом и С. Трубецким.

Вернувшись в Москву, Чаадаев «поддался мрачному настроению духа, сделался одиноким, угрюмым нелюдимом, ему грозили помешательство и маразм». Это, между прочим, пишет один из его родственников! И это едва ли преувеличение: Чаадаев позднее признавался, что в то время он «посягал на собственную свою жизнь»… Будучи в Швейцарии, однажды в частном разговоре Чаадаев вдруг начал клеймить все русское, «с глубоким презрением отзывался о прошлом и настоящем России, называл Аракчеева злодеем, высшие военные и гражданские власти — взяточниками, дворян — подлыми холопами, церковных иерархов — невеждами, а всех остальных — коснеющими и пресмыкающимися в рабстве». Это было лет за шесть до написания знаменитого письма. Горький стыд за Россию — вот что испытал Чаадаев за границей.

 

3. «Письмо написано было не для публики…»

Знаменитое письмо Чаадаева было адресовано частному лицу — Екатерине Дмитриевне Пановой, с которой он познакомился в 1827 году в имении тетки в Дмитровском уезде. В итоге письмо он не отослал, а знакомство их постепенно прекратилось. А письмо осталось.

Вкратце суть того, за что так жестоко досталось Чаадаеву, состояла в следующем. Он задает вопрос: почему Россия, тысячу лет относившаяся к христианскому миру, осталась этому миру чужда? Почему «мы больше похоже на дикую орду, нежели на культурное общество»? И продолжает: «Взгляните вокруг себя: какое безотрадное зрелище! У нас нет ничего налаженного, прочного, систематического, нет моральной, порой даже физической оседлости; то, что у других народов давно стало культурными навыками, которые усваиваются бессознательно и действуют как инстинкт, то для нас еще теория. Идеи порядка, долга, права, как бы составляющие атмосферу Запада, нам чужды, и все в нашей частной и общественной жизни случайно, разрозненно и нелепо. И тот же хаос в наших словах. Наш ум лишен дисциплины западного ума; … в наших мыслях нет ничего общего — все в них частно и к тому же неверно. Наше нравственное чувство крайне поверхностно и шатко, мы почти равнодушны к добру и злу, истине и лжи, и даже в нашем взгляде я нахожу что-то чрезвычайно неопределенное и холодное, напоминающее физиономию полудиких народов». Но этого мало! «За всю нашу долгую жизнь мы не обогатили человечество ни одной мыслью, но лишь искажали мысли, заимствованные у других… вся наша культура основана на подражании. Так мы живем… без прошлого и без будущего, — идем, никуда не направляясь, и растем, не созревая».

Чаадаев считал, что смертный грех нашей истории состоял в том, что мы с самого начала отвергли принцип единства. Запад, по сути, был един (как позднее было сказано, «Соединенные Штаты Европы»). История Запада — это как бы история одной семьи. В течение 15 веков они признавали над собой одну духовную власть, молились на одном языке. Их объединяла, несмотря на войны и реформы, одна христианская идея. Все западные народы — это как бы один человек, переходящий из возраста в возраст. И цельный и последовательный исторический процесс во все внес порядок, все дисциплинировал. А вот Россию Чаадаев назвал отщепенцем христианской семьи народов, «грустным историческим недоразумением». Мало того, он высказал мысль, которую тогда расценили как кощунство: «…или наша вера слаба, или наши догматы ошибочны». И еще была одна декларация: «Западноевропейское общество идет во главе человечества».

Отличие судьбы христианства России от судьбы его в Западной Европе, по мнению Чаадаева, состоит в том, что на русской почве оно выразилось лишь в «монастырской суровости и рабском повиновении интересам государя. Неудивительно, что мы шли от отречения к отречению… Колоссальный факт постепенного закрепощения нашего крестьянства, представляющий собою не что иное, как строго логическое следствие нашей истории. Рабство всюду имело один источник: завоевание. У нас не было ничего подобного. В один прекрасный день одна часть народа очутилась в рабстве у другой просто в силу вещей… Заметьте, что это вопиющее дело завершилось как раз в эпоху наибольшего могущества церкви, в тот памятный период патриаршества, когда глава церкви одну минуту делил престол с государем».

Редко говорят о том, что Чаадаев мечтал вернуться на службу и просил о протекции И. В. Васильчикова, который обратился к известному А. Х. Бенкендорфу. Он еще осмелился написать на имя царя, но немедленно получил «отлуп» по полной программе. И тут еще некстати Н. Х. Кетчер перевел злосчастное письмо, которое было написано по-французски, а в конце сентября 1836 года в 15-й книжке журнала «Телескоп» оно было напечатано. И в обществе, и в правительственных сферах поднялся приблизительно такой же визг, как недавно по поводу «PussyRiot». «Ужасная суматоха», «такой трезвон, что ужас», «остервенение», «большие толки» — так описывали современники впечатление от статьи. Примечательно, что Николай I, в отличие от Хрущева, который «Доктора Живаго» не читал, но взъерепенился, статью Чаадаева прочитал и сказал, что это «смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного».

Последовали репрессии по отношению к цензору Болдыреву (ректор Московского университета) и редактору «Телескопа» Надеждину (профессор того же университета). Их отстранили от должностей. Надеждина сослали в Усть-Сысольск и всем запретили об этой истории упоминать. У самого Чаадаева произвели обыск, а уже 1 ноября 1836 года его пригласили к московскому обер-полицмейстеру для объявления царского указа о признании его умалишенным. Чаадаев растерялся и «обнаружил большое малодушие»: он бросился к попечителю Московского учебного округа Строганову, потом написал ему, потом написал и обер-полицмейстеру, сам привез ему две своих рукописи, которые не обнаружили при обыске, и осудил других «бредствующих умствователей». Но это помогло мало: ему запретили выезжать, и ежедневно к нему должен был приходить врач и освидетельствовать его. Правда, он мог гулять и принимать у себя кого угодно. Сначала его навещал штаб-лекарь местной полицейской части, человек нетрезвый и хамоватый. По просьбе Чаадаева его заменили известным в Москве штаб-лекарем Тверской части Михаилом Гульковским. Полицейский надзор сняли только год спустя, но что-либо писать запретили.

На стороне Чаадаева были немногие (А. И. Герцен, например). В общем, негодование понятно: получается, что Чаадаев отрицал ту Россию, о которой писал Карамзин и которая зиждилась на трах китах: Православие, Самодержавие и Народность. Был вырван из контекста один пункт, который и ставили в упрек философу: «Россия, как она есть, равна нулю». Считается, что Пушкин понял статью Чаадаева как никто. Он считал, что обособленность России заключалась в ее исторической роли — спасти Европу от нашествия татар. Но в остальном-то Пушкин абсолютно соглашался с Чаадаевым (сохранилось соответствующее письмо).

Примечательно, что муж Пановой, которой злосчастное письмо было предназначено, заставил и ее подвергнуться «экспертизе на вменяемость»! Ее судьба, кстати говоря, была плачевна… Панова так же, как и Чаадаев, была признана официальными властями сумасшедшей и помещена в «Частное заведение для пользования ума лишенных» доктора Василия Федоровича Саблера на Красносельской улице — неподалеку от Новобасманной, где жил Чаадаев). «Возможно, что слова Пановой о докторе, которому она доверилась и который сказал, что ей необходимо расстаться со своим мужем, относятся именно к Саблеру». Вот когда уже начались злоупотребления психиатрией в отношении инакомыслящих!

 

4. «Он был гораздо умнее того, чем прикидывался…»

Кажется, не подлежит сомнению, что жизнь П. Я. Чаадаева сопровождалась тяжелыми и длительными периодами сниженного настроения. В молодые годы, в начале дружбы с Пушкиным, он демонстрирует подъем духа, способность радоваться жизни и к чему-то стремиться. Потом все резко обрывается. Прекрасное образование и блестящее дарование («широта его эрудиции поражала») безжалостно уничтожались длительными гипотимическими периодами. Уже в 1821 году на смену приподнятому настроению у него приходят «тягостные думы, изматывающие нравственные и душевные силы…»

Чаадаева (как и Гоголя позднее) гнала за границу «тяжкая ипохондрия». Он пытался лечиться от нее морскими купаниями, диетой, прогулками, молочной сывороткой. Но это не помогает — «исхудалым и печальным» он прибывает в Рим, потом в Карлсбад, ожидая от лечения там «чудес по самым законным причинам». Он лечится как одержимый: пьет по 10 кружек минеральной воды в день, беспрерывно гуляет. Но тоска и непонятные припадки не проходят. История повторяется и в Дрездене. Три года почти беспрерывного лечения — и что? Вернувшись в Россию, он ощущает, что ему особенно тяжело пробуждаться ото сна и начинать новый день, его тяготят любые мелочи, кажется немилым весь белыйсвет. «Сидит один взаперти», — пишет современник. «Муки нервного недомогания, мнительность и отчаянье» — вот суть болезни Чаадаева. И все это тянется четыре года!

Чаадаев обращался то к одной, то к другой московской знаменитости: то к доктору Моквицу, то к специалисту по «магнетизированию» ординатору Преображенской психиатрической больницы Константину Игнатьевичу Солокогорскому (1812–1890). А постоянным лечащим врачом философа был доктор медицины и хирургии, заслуженный профессор, ректор и декан Московского университета тайный советник Аркадий Алексеевич Альфонский (1796–1869). Двое последних были участниками знаменитого консилиума у постели больного Гоголя.

Я думаю, что доктора не понимали жалоб Чаадаева, как и мы сегодня, когда не можем поставить диагноз психосоматического расстройства. Еще бы, попробуй-ка свести воедино такие жалобы: головокружение, желудочные колики, «колотье в сердце и геморроид», снижение аппетита, и т. д. — да еще объяснить ими сниженное настроение, бессонницу и тяжесть на душе! Он сам говорит об этом цветисто: «бедное сердце, утомленное пустотой», — и упоминает о посещавших его мыслях о самоубийстве. Ф. И. Тютчеву Чаадаев описал себя почти умирающим.

Чаадаев, как и Гоголь, скептически относился к врачам: «работа души всегда ускользает от этих бедных врачевателей праха». Но и врачи не считали его истинным больным. Они полагали, что он болен «воображением». А чем они могли помочь? Насколько реальна помощь психотерапевта депрессивному больному, когда он прекрасно отдает себе отчет в неизбежности страданий и смерти? Чаадаев «до смерти надоел лечившему его профессору Альфонскому, и так как он, в сущности, был совершенно здоров, то Альфонский кончил тем, что однажды чуть не насильно свез Чаадаева сделаться членом клуба» (Английского). Чаадаеву полегчало!

Примечательно, что контакт Чаадаева и другого психосоматика, Гоголя, носил болезненный для обоих отпечаток духовного недоразумения. Еще бы, «западник» Чаадаев и «славянофил» Гоголь — и оба странные! Как и Гоголь, Чаадаев не знал женщин (исключение — платоническая привязанность к Авдотье Норовой).

Вот все и уложилось: биполярное расстройство, причем в течение всей жизни. Были у него эпизоды идей преследования, слежки и немотивированного страха. Конечно, никаким сумасшедшим он не был: мишень шизофрении — «мыслящая часть» мозга, а биполярного расстройства — гипоталамус. Да он уже по одному только тому не был сумасшедшим, что сделал замечательное наблюдение: «Во Франции на что нужна мысль? Чтобы ее высказать. В Англии? Чтобы привести ее в исполнение. В Германии? Чтобы ее обдумать. У нас? Ни на что».

Кстати говоря, Чаадаев еще успел стать очевидцем справедливости своей идеи о едином Западе: в Крымской войне легко объединились католическая Франция и протестантская Англия (а потенциально еще и протестантская Пруссия и католическая Австрия) — объединились и крепко щелкнули по носу Николая I. Так крепко, что он этого не пережил… Все, о чем говорил Чаадаев, реализовалось. Все оказалось несостоятельным: дипломатия (Нессельроде), военное командование (Горчаков), интенданты‑казнокрады, плохие дороги и многочисленные дураки. Спустя почти полвека К. П. Победоносцев, идеологический антипод Чаадаева, писал о засилье в России кабаков, но не только. «В связи с кабаком — местное… самоуправление до того расстроено, что повсюду иссякает правда. Власти, разумно действующей, нет, слабые не находят защиты от сильных, а силу захватили в свои руки местные капиталисты, то есть деревенские кулаки-крестьяне и купцы, кабатчики и сельские чиновники, то есть невежественные и развратные волостные писаря… суд в расстройстве и бессилии» (К. П. Победоносцев, 1883). Это что-то живо напоминает!

История болезни П. Я. Чаадаева — очередное доказательство того, что ничто не мешает на «нервной почве» расти органическим «цветам»: за неделю до смерти он жаловался знакомому на боль и жжение в груди, а потом умер внезапно во время разговора. Замолчал — и все. Это было задолго до Образцова и Стражеско. Их еще не было, а ишемическая болезнь уже была…

Примечательно, как умело историю Чаадаева использовали большевики, объявляя больными «вялотекущей шизофренией» диссидентов вроде Вольпина-Есенина, Ж. Медведева, П. Григоренко и многих других. Тут, правда, вместо Бенкендорфа подвизался академик Снежневский. Потому весь мир до сих пор говорит: «вялотекущая шизофрения» — болезнь, которая встречается только на пространстве от Бреста до Южно-Сахалинска. Но все-таки любопытно: а много ли отрадных перемен увидел бы Чаадаев сегодня, что написал бы он по этому поводу и насколько усомнились бы в его умственном здоровье читатели?

Н. Ларинский, 2001–2016

 


2016-01-22 Автор: Larinsky_N.E. Комментариев: 5 Источник: UZRF
Комментарии пользователей

Хачатурян

"Но вот вопрос: почему в течение 70 лет произведения Чаадаева в СССР в полном объеме не издавались? Что крамольного усматривали в них партийные идеологи?" Вопрос в другом, - почему Вы, взявшись писать о Чаадаеве, не составили себе труда хотя бы ознакомиться с библиографией? Тогда бы Вы узнали, что в полном объеме все 8 "Философических писем" Чаадаева были опубликованы именно в советскую эпоху.

Дата: 2019-05-13 15:56:17

Ответить

Ильин

Еще один лечащий врач Чаадаева - Бенедикт Соломон (Венедикт) Григорьевич Гейман (1801-1874), который был врачом семьи Левашовых.Чаадаев поселился во флигеле дома Николая Васильевича и Екатерины Гавриловны Левашевых на Новой Басманной в сентябре 1833 г. Екатерина Гаври­ловна Левашева (ум. в 1839 г.) была двоюродной сестрой декабриста И. Д. Якушкина; это об­стоятельство способствовало ее сближению с Чаадаевым. Хозяйка московского ли­тературного салона, Е. Г. Левашова славилась необыкновенной добротой и отзывчи­востью.

Дата: 2016-03-21 12:21:11

Ответить

nic

Родители не были долговечны, сам Чаадаев умер в 60 с небольшим. Был малоподвижен и подвержен меланхолии (депрессии). Явных органических болезней не имел, хотя тогда одно понятие могло объединять кучу болезней ("плевродиния", например). Но очевидно (есть несколько источников, упоминающих об этом) о том, что он жаловался на "боль" или "жжение" в груди, а смерть была внезапной. Кроме ИБС (или ТЭЛА?) предположить нечего. Но как и у Гоголя смерть произошла на дому и секция не проводилась. А вот в другом случае - таинственная смерть М.Д.Скобелева в гостинице - вскрытие проводил сам И.И.Нейдинг - тогдашнее светило судебной медицины. Там ведь явных признаков насильственной смерти не было, а "сердце было дряблое как тряпка" (ИБС, ПИКС?). В случае П.Я.Чаадаева ни при жизни диагноз не был понятен, ни после смерти. По сути как у многих нынешних хроников, умирающих на дому. Участковым врачам заморачиваться некогда, поэтому российская статистика внебольничной смерти, а как тогда реально заболеваемость анализировать, - сплошная фантастика, гадание на кофейной гуще. При нынешней ситуации это должно устраивать и Минздрав и властные структуры: трактуй как хочешь, не связывая, разумеется с крайне низким качеством жизни реально высокую смертность! Разумеется, в случае П.Я.Чаадаева были, скорее, религиозные соображения - предубеждение против секции и до сих пор существуют. Светилам медицины того времени это помогало сохранять ареол непогрешимости и диагностического мастерства, кстати говоря.Да и для последующих легенд, предположений и "сплетен в виде версий" остается огромное пространство. Примечательно, что у многих западных знаменитостей опубликованы либо свидетельства о смерти либо врачебные заключения. Там как-то из этого не делается тайны. В Интернете многое можно найти (вот случай Тургенева, который не в больнице умер) или Шопена очень показательны.

Дата: 2016-02-02 13:19:55

Ответить

nic

Какая интересная закономерность: М.Пруст,Л.Андреев, Н.В.Гоголь, П.Я.Чаадаев долго рассматривались врачами как "нервнобольные", а умирали от серьезных и, надо полагать, не распознанных врачами недугов. Что толку, что Бабинский лечил Пруста, Мудров - Чаадаева, все московские светила - Гоголя и Л.Андреева? Главное достоинство диагностики - точность и своевременность, а тут точностью и своевременностью и не пахло! М.Я.Мудров не только стетоскопа не знал, он не знал и работы У.Гебердена о грудной жабе, вышедшей почти за сто лет до смерти Чаадаева. Кажется, что истинная роль известных врачей прошлого настолько прочно обросла легендами, что истина никогда не станет известной! У великих врачей и ошибки великие!

Дата: 2016-01-25 14:53:07

Ответить

Гуревич

УЧЕНИКИ ЧААДАЕВА (1991) В. В. Сапов 1. ОТРЕЧЕНИЕ ДОКТОРА ЯСТРЕБЦОВА «Читатель! . . Поверь, что правдивая история всякой жизни заслуживает внимания. Взгляни на испыта¬теля природы: ему и червяк поучителен» Ястребцов Принято считать, что в истории русской философии «одинокий Чаадаев» (выражение П. Б. Струве) стоит совершенно особня¬ком, и его оригинальное учение не имело прямых продолжателей. По этой причине нельзя якобы говорить ни о «школе Чаадаева», ни об «учениках» Чаадаева. Более того: совсем не трудно выделить целую «школу» «воз¬ражателей» и «ниспровергателей» Чаадаева. И состав этой «шко-лы» выглядит столь внушительно, что на долю Чаадаева как бы сам собой выпадает удел быть абсолютным «негативом» русской философии. С возражениями Чаадаеву или даже с тотальным отрицанием всех его идей выступали такие гиганты, как А. С. Пушкин, А. С. Хомяков, Ф. М. Достоевский. . . Этих трех имен за глаза довольно, чтобы любое философское учение предать вечному проклятию и забвению. «Чаадаев смело, а подчас и сле¬по. . . негодовал на многое наше родное и, по-видимому, презирал все русское». «Гадкая статья Чаадаева», «Почему Чаадаеву не просидеть года в монастыре?» (Достоевский). И — все. Под¬писано и обжалованию не подлежит. После такого приговора даже сочувствующие Чаадаеву мыслители не решались обнаружить свои симпатии. Например, В. С. Соловьев, во многих отношениях весьма близкий Чаадаеву, ни разу не упомянул в своих сочинени¬ях его имени 2. Впервые о своем идейном «родстве» с Чаадаевым открыто заявили авторы сборника «Вехи» (1909), но между ними и Чаадаевым пролегла целая историческая эпоха, так что говорить здесь о непосредственном преемстве идей не приходится… уместно напомнить, что среди ближайшего окружения Чаадаева почти во все периоды его жизни врачи вообще занимали весьма видное место. Петр Яковлевич, как известно, почти по¬стоянно болел и «проводил время окруженный врачами, поминут¬но лечась, вступая с медиками в нескончаемые словопрения»15. Несомненно, что врачи играли выдающуюся роль в жизни Чаадае¬ва, в том числе и в духовной. Последнее обстоятельство как-то мало обращало на себя внимание мемуаристов и исследователей. Гораздо сильнее привлекала к себе «история болезни» Чаадаева, хотя более или менее обстоятельное знакомство с ней заставляет, по крайней мере, усомниться: не «мнимый ли больной» перед на¬ми? Настолько несерьезны все его сетования на здоровье, на¬столько анекдотичны порой рекомендации врачей, что если бы не сравнительно ранняя смерть Чаадаева, все его болезни вообще можно было бы списать на капризы «избалованного умника» (как его однажды назвал Д. И. Шаховской), или, если угодно, на при¬чуды старого холостяка. Вот, например, как «вылечил» его доктор Альфонский: «Чаадаев больной был несносен для всех видевших его врачей, — пишет М. И. Жихарев, — которым всегда всячески, сколько сил у него доставало, надоедал. Профессор Альфон¬ский, . . видя его в том нестерпимом для врача положении, кото¬рое на обыкновенном языке зовется „ни в короб, ни из короба", предписал ему „развлечения", а на жалобы: „Куда же я поеду, с кем мне видеться, как, где быть?" — отвечал тем, что лично свез его в Московский английский клуб. . . Побывавши в клубе, уви¬дав, что общество удостаивает его еще вниманием, он стал скоро и заметно поправляться, хотя к совершенному здоровью никогда не возвращался» 16. Другой врач советует ему побольше гулять, чтобы «приучить лицо к атмосфере». И так всю жизнь. Не забудем, что в свое время известный фре¬нолог доктор Галль предсказал Чаадаеву исключительное долголе¬тие и гарантировал ему невозможность какого-либо психического заболевания. Повторим еще раз: если бы не смерть на 62-м году жизни, к болезненности Чаадаева вообще не стоило бы относиться серьезно. Да и все, что мы знаем о Чаадаеве, заставляет думать скорее о томлении скованного духа, чем о болезненности тела. Итак, мы теперь обладаем достаточным количеством информа¬ции, чтобы, выражаясь языком И. М. Ястребцова, перейти от «фактомании» к «отвлечению». Все вышеизложенное позволяет сделать вывод, что «медицинское» окружение Чаадаева, по край¬ней мере в лице тех выдающихся врачей, имена которых были пе¬речислены, — факт отнюдь не случайный, его нельзя объяснить постоянными недомоганиями Чаадаева, к тому же очень часто мнимыми или сильно преувеличенными. В основе того взаимного интереса, который питали друг к другу Чаадаев и его «врачи», лежит явление более фундаментальное, а именно: взаимное тяго¬тение философского и медицинского знания, которое в первые де¬сятилетия прошлого века, преодолев полосу многовекового отчуж¬дения, стало отчетливо осознаваться наиболее передовыми пред¬ставителями как философии, так и медицины. Импульс к сближе¬нию исходил в большей степени от медицины: именно медицина в начале XIX в. перешла от эмпирической стадии своего развития к стадии теоретической. Медицина стала превращаться из «искус¬ства» в науку. Подробный анализ этого явления увел бы нас дале¬ко в сторону от нашей темы, но в данном случае он и не требу¬ется 22. Надо полагать, что не все врачи, когда-либо лечившие Чаадае¬ва, проявляли интерес к его идеям и вообще к философии. Боль¬шинство, конечно, ограничивало свои отношения с ним чисто врачебными функциями. Надолго оставались с ним лишь те, кто обладал достаточно глубоким интересом к теоретическим основам как своей науки, так и науки вообще. Таким врачом, по-видимому, был М. Я. Мудров. Неизвестно, как развивались бы отношения Чаадаева и Мудрова дальше, но в 1831 г. они прекратились: М. Я. Мудров отправился в Петербург для борьбы с эпидемией 154 Гораздо интереснее и значительнее тема духовного общения Чаадаева с врачами, но она как раз и оставалась практически почти всегда в тени. Между тем о значительности ее свидетель¬ствует хотя бы тот факт, что среди врачей, «пользовавших» Чаада¬ева, были такие светила тогдашней медицинской науки в России, как М. Я. Мудров, упоминавшийся уже Альфонский и знаменитый «святой доктор» Ф. П. Гааз. С последним, в частности, неизвестно даже, были ли у Чаадаева какие-либо чисто «медицинские» отно¬шения, — с большей долей достоверности можно утверждать, что они немало часов посвятили беседам на философские темы; недаром Ф. П. Гааз в своем завещании просил Чаадаева (вместе с А. С. Цуриковым) завершить незаконченный им труд «Загадка Сократа» . Не менее интересны в этом смысле и те отношения, которые связывали Чаадаева и доктора М. Я. Мудрова. Знакомство Чаадаева с этим выдающимся врачом относится еще к тому време¬ни, когда оба они состояли членами масонской ложи «Les amis reiinis» 18. Именно Мудрову, одному из первых Чаадаев послал свое только что законченное сочинение (по-видимому, 6-е и 7-е «Философические письма», которые он намеревался вскоре издать под названием «Письма о философии истории»). Напомним, что такие близкие в то время Чаадаеву люди, как А. С. Пушкин и М. П. Погодин, получили от него это сочинение по крайней мере на полгода позже, чем Мудров: факт многозначительный. Вот что писал Матвей Яковлевич в своем письме к Чаадаеву от 24 ян¬варя 1830 г.: «С большим прискорбием расстаюсь я с Вашим со¬чинением. Хотел было выписочки сделать, но опасаюсь Вас, моего почтеннейшего благодетеля, оскорбить долгим непослуша¬нием. Но я не виноват. . . Виновато сочинение. Ибо хорошо, ново, справедливо, поучительно, учено, благочестиво. . . Возвращаю при сем же. Сам возьму из Ваших ручек, надеюсь, что или сам за немогу духом и приеду к Вам лечиться, или Вы за мною пришле¬те» 19. Если бы не было известно, кто к кому пишет, то можно бы¬ло бы подумать, что это «больной» обращается к своему «врачу». Прежде чем перейти к обобщению известных нам фактов, внесем еще один штрих, который, надеемся, несколько оживит общую картину взаимоотношений Чаадаева и «врачей». Из мему¬арных источников известно, что среди знакомых Чаадаева был еще один довольно многочисленный слой: московские аптекари. Они, конечно, сливаются в единую массу его читателей и почита¬телей, и лишь одно лицо возникает из них. Это некий аптекарь Штокфиш, в заведении которого на Старой Басманной в октябре 1836 г. состоялось «жаркое прение» по поводу только что опубли¬кованного «Философического письма». В «прении» принимали участие не только коллеги-соотечественники Штокфиша, но, види¬мо, и сам Чаадаев 20. М. И. Жихарев отмечает в своей «докладной записке», что среди читающей публики России, сочувственно отнесшейся к публикации первого «Философического письма», вы¬делялось «московское иностранное общество» 21, среди которых, добавим от себя, в процентном отношении как раз и преобладали немецкие аптекари.что «медицинское» окружение Чаадаева, по край¬ней мере в лице тех выдающихся врачей, имена которых были пе-речислены, — факт отнюдь не случайный, его нельзя объяснить постоянными недомоганиями Чаадаева, к тому же очень часто мнимыми или сильно преувеличенными. В основе того взаимного интереса, который питали друг к другу Чаадаев и его «врачи», лежит явление более фундаментальное, а именно: взаимное тяго¬тение философского и медицинского знания, которое в первые де¬сятилетия прошлого века, преодолев полосу многовекового отчуж¬дения, стало отчетливо осознаваться наиболее передовыми пред¬ставителями как философии, так и медицины. Импульс к сближе¬нию исходил в большей степени от медицины: именно медицина в начале XIX в. перешла от эмпирической стадии своего развития к стадии теоретической. Медицина стала превращаться из «искус¬ства» в науку. Подробный анализ этого явления увел бы нас дале¬ко в сторону от нашей темы, но в данном случае он и не требу¬ется 22. Надо полагать, что не все врачи, когда-либо лечившие Чаадае¬ва, проявляли интерес к его идеям и вообще к философии. Боль¬шинство, конечно, ограничивало свои отношения с ним чисто врачебными функциями. Надолго оставались с ним лишь те, кто обладал достаточно глубоким интересом к теоретическим основам как своей науки, так и науки вообще. Таким врачом, по-видимому, был М. Я. Мудров. Неизвестно, как развивались бы отношения Чаадаева и Мудрова дальше, но в 1831 г. они прекратились: М. Я. Мудров отправился в Петербург для борьбы с эпидемией и погиб...Кстати говоряв письмах Чаадаева ни разу не упомянуты методы, которыми лечил его М.Я. Мудров.

Дата: 2016-01-25 14:50:49

Ответить

Оставить комментарий:

Имя:*
E-mail:
Комментарий:*
 я человек
 Ставя отметку, я даю свое согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с законом №152-ФЗ
«О персональных данных» от 27.07.2006 и принимаю условия Пользовательского соглашения
Логин: Пароль: Войти